Ищу человека

 

  В центральном доме литераторов даже у гардеробщиков лица писателей. Сереге Гущину с порога захотелось подойти к этим двум бодрым старикам и задать какой-нибудь дельный вопрос. Но тут он вспомнил слова заведующей отделом прозы журнала "Юность": "Времена сейчас такие, что бесплатно никто консультаций не дает.
. Времена, когда Максим Горький носился с молодыми писателями, плакал над их маловразумительными опусами просто от того, что у юношей налицо была тяга к творчеству, увы, прошли безвозвратно".
 
   "Жаль", — подумал Серега и, не снимая куртки, прошел вестибюль и остановился перед столом с книгами.
 
   —Интересуетесь чем-нибудь? — спросила женщина, уютно запахнутая в павлопосадский платок.

   —Пока нет.

   —И правильно, молодой человек, потому что "во многой мудрости много печали, а много читать — утомительно для тела", — услышал Серега за спиной мужской голос.

   К столу подошел невысокий седеющий мужчина в джинсовых брюках и куртке. Он заговорил с продавщицей. Разговор для посторонних ушей понятен не был.

   "Наверное, писатель, — подумал Серега, разглядывая мужчину с боку, — одет в демократическую джинсу, старается быть ближе к людям, а процитировал, наверняка, свое произведение".

   —Сегодня у тебя опять заседание? — спросила женщина у писателя.

   —Да, будем слушать новичков. Есть вроде пару интересных личностей.

   —Сегодня новички, а завтра — известные люди.

   —Твои слова, да богу в уши. Ты же знаешь, как я люблю чужие праздники, какой я до них сладкоежка.

   Серега отошел от стола к стенду с фотографиями известных писателей: Аксенов в клетчатой кепке и дорогом кашне, молодая вдохновенно читающая стихи Ахмадулина, лохматый Булат Окуджава с гитарой. Серега уже несколько раз видел этот стенд, и всякий раз ему хотелось, чтоб кто-нибудь из этих известных людей с фотографий взял и...снип-снап-снурре... материализовался, прошел мимо, узнав издалека собрата по перу, на ходу сказал: "Читал твой последний роман, старина. Гениально!" Потом неожиданно задержался бы возле стенда и спросил: "А вы, молодой человек, наверное, начинающий литератор? Ну-ка, покажите, что у вас получается. Я вам скажу, стоит ли овчинка выделки". Но фотографии оставались фотографиями. Времена Максимов Горьких, казалось, канули в Лету.

   Серега собрался уходить. В это время из гостиной донеслись звуки гитары. "Может быть кто-то из великих? Известные барды тоже пишут прозу. Визбор писал, Высоцкий — писал", — подумал парень и заглянул в открытую дверь.

   В просторной гостиной, на стенах которой висели фотопортреты известных в прошлом писателей, на диване и креслах расположилось человек восемь. Среди них ни одного лица со стенда с фотографиями. Одно лицо, правда, было знакомо — мужчина в джинсовой паре.

   Длинноволосая молодящаяся женщина лет тридцати негромко пела под гитару. Пела романс. Когда закончила, передала гитару девушке лет двадцати.

   —Маэстро, представьте нам гостью, — сказал широкоплечий мужчина в рокерской куртке, называемой в молодежной среде "косухой", сидевший рядом с только что певшей женщиной.

   —Мне бы самому с ней познакомиться, — на звание "маэстро" отозвался мужчина в "демократической джинсе", — как вас зовут, сударыня?

   —Света, — "сударыня" покраснела.

   —Света, вы уже, наверное, знаете, что мы здесь собираемся, чтобы помочь друг другу... помочь, как бы это точнее выразиться... "не пропасть поодиночке". Вы меня понимаете?

    Света кивнула.

   —У вас есть такая песня, из которой мы бы узнали вас? Не песня-автобиография, а песня-исповедь, хотя может быть это слишком много для первого знакомства. И все же "спойте себя", Света, если можно так выразиться.

   Девушка несколько секунд смотрела то в пол, то на гриф гитары. Потом аккуратно тронула струны и запела. Пела она хорошо. В интонации слышалась авторская независимость. Речь в песне шла о бумажном выдуманном городе детства, который люди по наивности возводят, не зная еще о дождях настоящей жизни. Она один раз сбилась, но не стушевалась, а подхватила мелодию и допела. В гостиной раздалось несколько недружных хлопков. Хлопала эффектная блондинка в кожаных брюках, полуседой бородач с озорными глазами. Серега тоже пару раз хлопнул, но осекся. Маэстро заметил его и кивком указал на пустующее место.

   В просторной гостиной повисла задумчивая пауза.

   Первой взяла слово женщина предпенсионного возраста, к которой маэстро потом обращался "профессор литературы"
.
   —По-моему, хорошо. Мило и свежо.

   —И я так же думаю, — сказала блондинка в "коже".

   Все посмотрели на маэстро. Он, по-видимому, знал, что его слова ждут и поэтому не спешил.

   —Что думает "доцент"? — спросил он у парня, сидящего слева от него. Тот медленно поднял свою кудлатую голову с поставленных друг на друга кулаков и сказал:

   —Неинтересно. Меня не проняло.

   Маэстро улыбнулся.

   —А теперь вернемся к Маше, которую кажется "проняло", — предложил он.

   Все посмотрели на эффектную блондинку.

   —Итак, Маша, что же тебе понравилось?
  —Ну, я не знаю, — заволновалась Маша, — мне просто понравилось, как Света поет, играет. Я заслушалась... Я даже, если честно, в слова особо не вслушивалась.

   —Не вслу-ши-валась, — почти пропел маэстро. — Прелестно!

   Он повернулся к Свете и посмотрел на нее выразительно.

   —Света, — сказал он, — мы здесь говорим только правду и ничего кроме правды. Маэстро оглядел кресло, как будто искал, на чем можно было бы присягнуть
   —Но! — продолжил он после паузы. — Ты, конечно, знаешь, что можно хвалить "против" и ругать "за". Ты, безусловно, понимаешь, что лестью можно человека унизить, разрушить, а критикой... созидательной, разумеется, можно вылечить и возвысить. Скажу проще: если плохие зубы лечить конфетами, зубы от этого станут только хуже.

   Света слушала смиренно. Неужели под плохими зубами маэстро подразумевал ее песню?

   —До вас, Света, пела Оля, — продолжил маэстро, — она — довольно серьезный бард.

   .Все присутствовавшие, кроме Сереги, перевели взгляд на Олю, беседовавшую с широкоплечим молодым человеком в кожаной рокерской куртке.

   —Оля всю песню проговорила с нашим несравненным Дали. Я ведь, Света, раньше всерьез занимался восточными единоборствами, а они, как известно, развивают периферийное зрение. Я краем глаза следил за этой двоицей. Их тоже не проняло. Ведь так, Дали?
 
   Молодой человек с ко многому обязывающим именем неопределенно пожал плечами.

   —Света, вы играете и поете. У тебя, Света, есть более-менее вокал и гитара.

   Света, не моргая, смотрела на маэстро.

   —Ты наша, Света. Если б ты не была нашей, я бы с тобой не разговаривал.

    "Куда же он клонит?" — подумал Серега
.
   Но маэстро ситуацию прояснять не спешил
.
   —Судя по хитрому взгляду Фишмана, у него есть в запасе пару слов по поводу Светы, — сказал маэстро.

   Интеллигентного вида Фишман, не спеша снял очки, протер их носовым платком, потом торжественно водрузил их на нос, затем зачем-то потрогал свой шейный платок и заговорил:

   —Есть старый анекдот, мораль которого можно выразить так: "Не отнимайте у львицы ее детеныша, а у женщины ее заблуждений". Мы слышали классический пример попсы, которая, правда, вряд ли когда-нибудь станет шлягером.

          —Попсы?! — маэстро подпрыгнул, как будто его укололи. Он повернулся не к Фишману, а к Свете и заговорил:
          —Перед вами, Света, сидит человек, написавший песни к нескольким кинофильмам. Если я вам скажу их названия, вы наверняка вспомните и песни. Я специально изучал это явление, я изучал "попсу". Даже написал несколько статей по этому вопросу, на одну из которых сам Окуджава отозвался восторженно. И вот что я вам скажу. Во время Московской олимпиады я, "в рассуждении чего бы покушать", стал впервые переводить зарубежную попсу. И я должен сказать, что это в большинстве своем очень неплохая поэзия. А что у вас? "Любовь улыбается в росе"?! Истерика! В ваших словах нет правды. А в настоящей попсе она есть.
   —Скорее видимость ее, — вставил бородач.

   —Вспомните песню про одинокого гармониста, — продолжил маэстро, — что ни слово, то правда. А вы, взрослая девица, рисуете картину детской наивности: думали о людях хорошо, а они — невежи — грубо обошлись с вашим городом детства. А певица Маша, к слову, состоявшаяся, твоих слов даже не разобрала, она видите ли музыку слушала, как будто она в консерватории. Вы, Света, не смогли привлечь ее внимания к своим словам. Не смогли завлечь! А это и есть основное отличие настоящей, качественной попсы от дребедени — уметь надуть, обмануть, заставить идти на поводу. Известные авторы это умеют делать. Сначала они надувают, чтобы заработать имя, а потом уже их имя начинает работать на них, как зачетка — на студента-третьекурсника..., а ты..., — маэстро привстал с кресла, нагнулся к Свете, скромно сидевшей на краешке дивана, — ты же пока этого делать не умеешь.

   —Маэстро, вы же обещали созидающую критику, — с улыбкой произнес бородач с озорными глазами, — вы нашу гостью пока сравняли с землей, когда здание возводить начнете?

    Кто-то засмеялся.

   —Девушке просто надо "расписаться", — добавил бородач, — мне, например, ее песня тоже понравилась. Я ведь не поэт, а поэзии грубый почитатель.

   Маэстро сел в кресло, вздохнул и продолжил уже спокойнее:

   —Если б я поселился в вашу песню, Света, я бы с ума там сошел. У тебя, Света, есть интересная правда о себе. Пока будешь петь о враках, будешь нравиться Маше и выпускнику Большого театра, кандидату футбольных наук
.
   Кто-то прыснул, все посмотрели на бородача. Он же безмятежно улыбался
.
  —Полюбите себя, Света, — сказал маэстро голосом, исполненным самого неподдельного участия, — полюбите и вы начнете одевать свои слова, свои рифмы нарядно, как собственное дитя. Сумеете полюбить себя, напишете много хороших стихов себе и нам на радость, может быть, прославитесь. — Любить себя можно по-разному, — сказала бард Оля, — я думаю, среди нас нет ни одного, кто бы себя не любил. Иначе мы бы здесь не собирались. Что ты смотришь на меня, Дали, как укушенный?
 
   —Да нет, Олечка, мне безумно нравится, продолжай.

   —А что, разве не так? Наши фотографии вряд ли будут висеть на месте этих, — она указала на стену гостиной, увешанную портретами знаменитостей прошлого, — вот мы и ищем тех людей, которые бы нас послушали и приняли такими, какие мы есть, со всеми нашими городами детства и мечтами о всеобщем счастье. Мы ищем тех, кто бы нас любил. Это потому что мы себя любим.

   —Я думаю, маэстро не это имел в виду, — сказал молодой "доцент" и посмотрел на маэстро. Тот молчал, оставляя свободу толковать себя как угодно.

   —Мне думается, дело тут в другом, — продолжил молодой человек, — каждый из нас считает, что он видит и откликается на прекрасное: прекрасный звук, прекрасный слог, прекрасную картину. Каждого из нас прекрасное волнует. Поэтому каждый из нас в один прекрасный (или не очень) момент решил создавать сам. Кто-то пишет, кто-то лепит, — "доцент" посмотрел на Дали, — кто-то музицирует. Зачем? Ведь "все это уже было в веках, бывших прежде нас". Потому что мы живы, потому что чувствуем здесь и сейчас. И другого времени у нас не будет. При этом любовь к себе, такому уникальному и неповторимому, диктует одно и то же: ты — лучший, ты видишь мир точнее, интереснее, чем другие. А любовь, я так думаю, это — считать, что мы все видим мир прекрасным, что среди нас нет лучших и худших
.
   —При этом ты говоришь, что песня Светы тебя не проняла, — сказал Дали, — значит ли это, что ты оцениваешь ее ниже, чем ту песню, которая отвечает твоим представлениям о хорошей песне?

          —Не в этом дело. Главное — это не считать свою душу камертоном прекрасного, принимать попытку к творчеству с уважением и пониманием, с сопереживанием в конце концов. При этом мы можем высказывать свои оценочные суждения. Но не для того, чтобы припечатать, вынести вердикт: не годен, а для того, чтобы помочь человеку совершить невозможное, стать лучше, но не других, а лучше самого себя. Иными словами, пусть человек соревнуется сам с собой, а не с другими.

   —Ты совсем неправильно понял меня, — вступил наконец маэстро. — да, "полюбить себя" означает — разглядеть в себе свою непохожесть ни на кого. Свою абсолютную неповторимость. Но соревноваться надо и с самим собой, и с другими. Надо докричаться, доораться, надо заставить, чтоб тебя заметили. Тебя послушай, так под песнями, картинами подписи не нужны — а кому тогда слава? Бесталанному проходимцу, который присвоил бесхозную песню или скульптуру?! Который разбогател на ней вместо тебя?! Ну уж нет! А если ты позволил ему это, то дурак.

   —Да ладно, какая там слава! — сказал Дали. — Разве мы здесь о славе говорим? Мы говорим о песне. Кому-то она нравится, кому-то нет. Это нормально. Я бы пока не пожелал Свете славы. Не из-за славы надо петь. И потом ее ведь никогда не бывает достаточно, славы этой. Если она была вчера, то сегодня ее надо опять зарабатывать, домогаться. Слава — капризная женщина. Она превращает человека в своего раба. Вы — маэстро, может быть, единственный из нас, кто испытал ее. Но вы живете сегодня воспоминаниями о ней. До сих мечтаете, что она вернется. Так бывший чемпион, ставший тренером, мечтает, что слава вернется в его учениках. На самом деле все это суета. Попса — тоже суета. Попса — это прежде всего количество, а не качество.

  —Именно поэтому ты лепишь скульптурки вместо скульптур, на мелочь размениваешься, — сказал маэстро.

   —Есть и такой жанр, — спокойно ответил Дали, — самое главное — это мир с самим собой. Это и есть, на мой взгляд, любить себя. То есть научиться жить в мире с собой, таким неуравновешенным, непредсказуемым, амбициозным, жадным к деньгам и славе, красавцем, уродом. Свете надо научиться не зависеть от нашего с вами мнения. Если она хочет писать песни, ни вы, ни я ей запретить это не можем. Если она хочет писать песни, то ей будет все равно, принимают ее в тот или иной круг, или нет. Будут песни, будет и круг слушателей. Чего еще? В конце концов и это пройдет. Все пройдет. Даже мировая классика, "нетленка", как ее некоторые называют, окажется пустяком. Потому что она пытается быть больше жизни, а на самом деле всего лишь копирует действительность, которая, на самом деле, богаче, красивее, оригинальнее. Искусство — больше жизни?! Чепуха! Искусство — искусственное по определению. А наша классика — это лесть человечества самому себе. Это надменная попытка копии стать на один уровень с оригиналом.
   —А ты, Дали, никак философом в своей студии становишься?

  —Еще, к сожалению, не стал. Мы приходим в ЦеДэЭл, чтобы посидеть в креслах, продавленнными бывшими знаменитостями. Но среди них подавляющее большинство писали попсу, причем в больших количествах. Ведь только в нашей стране за длинные книги больше платили. А кто-то из них вообще писателем не был. Просто купил себе звание писателя, как сегодня покупают диплом об окончании института или водительские права. Кому-то кажется, что сам воздух Дома литераторов способен разбудить дремлющие творческие силы. Так в древности русские мужички поближе к известному святому жить перебирались в надежде, что благословения Божьи и на их огород упадут. Мы все, независимо от возраста, верим в счастливую встречу со знаменитостью, которая направит нас на дорогу из желтого кирпича, на дорогу к нашему Волшебному городу. Но этот город надо искать не снаружи, а внутри себя самих. Мы не должны с раскрытым ртом слушать тех, у кого журналисты чаще всего интервью берут. Их послушаешь, так дороги никогда не найдешь. Мы не хуже классиков, мы тоже живые люди, которым суждено совсем недолго ходить по земле, слушать музыку и поэзию. А значит надо дорожить временем. И гораздо важнее не то, как мы пишем, лепим, играем на гитаре, а как относимся к незнакомым людям, не звездам, не классикам, а простым людям. Маэстро говорит, что надо научиться любить себя. Но зачем? Неслучайно говорится: "Возлюби ближнего себя, как самого себя". Не умеешь любить себя, не знаешь, как любить ближнего. А мы часто не умеем любить себя. Требуем от себя невозможного, казним за ошибки прошлого, таскаемся с этой болью, неустройством и портим кровь окружающим. Где же тут любовь?

   —Тебе, Дали, надо в семинарию поступать, — сказал маэстро серьезно, — может, батюшкой еще станешь.
   Дали промолчал.

          Красиво пробили часы. Маэстро посмотрел на Свету, все еще сидящую на краешке дивана.

   —Не знаю, Света, что и сказать тебе. Все мы тут, наверное, правы отчасти. Может кто-то и правее. Решать тебе, в этом я, пожалуй, соглашусь с Дали. Продолжайте, Света. И приходите к нам. Мы вам рады.
          Маэстро встал. Кто-то подошел к нему, взял за локоть и отвел в сторону. Серега пошел к выходу. В гардеробе старик с лицом писателя читал газету.

   На улице было сыро. С другой стороны дороги, возле ворот бразильского посольства стоял озябший милиционер. Он повернулся, дошел до крыльца с запертой дверью, повернулся на каблуках, прошел в обратную сторону. Серега вспомнил, как год назад крыльцо двери бразильского посольства, возле которого сейчас прохаживался страж порядка, не было видно из-за цветов. Их несли болельщики погибшего в катастрофе гонщика "Формулы-1" Аэртона Сены. Сейчас крыльцо было чистым, ни цветов, ни свечей, ни фотографий. "Все проходит", — парень вспомнил слова Дали. "А может, следуя совету маэстро, стоит все-таки попробовать заявить о себе, выкрикнуть погромче, привлечь к себе внимание? Но как?! Искать знакомств? А может быть, сначала сделать успешную карьеру, а потом на правах сильного мира сего напечатать свои размышления о жизни, независимо от их качества и литературного достоинства? Чтоб и друзья, и враги удивились, чтоб кто-то сказал: "Так он, оказывается, еще и писатель!" Или... Или последовать совету Дали. Сначала научиться быть полезным, пусть не всему миру, а хотя бы нескольким людям, научиться не ожесточать сердце, когда вокруг только и слышно: "Ты с кем? Ты чей? Кто не с нами, тот против нас!" Кто это сказал? Горький? Нет, кажется, еще Христос... Впрочем что это меняет?! Оба были "маэстро" для своих учеников. Один "маэстро" жил две тысячи лет назад, другой — чуть меньше века назад. Один умер смертью бродяги, другого отравили. Правда, никто этого наверняка не знает. Если Бога нет, так никто и не знает. За каким же "маэстро" мне пойти? Ведь, я, как, может, никто другой, верю в счастливую встречу с человеком, который мною заинтересуется, который примет во мне участие. Где же его еще искать?"
 
1999 г. Игорь Аленин
Ариадна 4-06-2016, 20:51 1 414 0

Комментарии


Добавление комментария

Мир Библии